МОЛОДЕЖЬ УЛАН-УДЭ: «СУЛТАНКИ», «ГЕНЕРАЛЫ», «ЧАНКАЙШИСТЫ» И ДРУГИЕ

 

Наталья ХАЛУДОРОВА

     Я родилась и выросла в бурятском селе. Окончив местную школу, поступила в педагогический институт в Улан-Удэ. В 1990 году там насчитывалось 360 тысяч жителей, сейчас их наверняка больше. Конечно, по сравнению с Новосибирском или Екатеринбургом, не говоря уже о Москве и Петербурге, Улан-Удэ — город среднего размера. Но это наша столица, главный и единственный по-настоящему крупный город Бурятии. Недаром, отправляясь в Улан-Удэ, у нас часто говорят: «я еду в город», и все понимают, о чем идет речь.

     Человек, родившийся в селе, автоматически оказывается в системе давно сложившихся устойчивых социальных связей. Это касается и молодежи. Конечно, в подростковом возрасте деревенские дети вступают между собой в какие-то новые отношения. Начинает действовать принцип избирательных социальных контактов, не обусловленных родством или соседством, складываются свои компании. Но малый масштаб деревни и сам стиль бурятской деревенской жизни, в которой огромную роль играют связи между поколениями, уважение к старшим, почитание стариков и т. д., приводят к тому, что ассоциация, наследуемая по-рождению, определяет поведение молодых людей сильнее, чем ассоциация, свободно устанавливаемая. Я жила в системе наследуемых отношений 17 лет, и мне было в ней настолько уютно, что я ее фактически не осознавала.

     Но вот я начала проводить большую часть года в городе. Приходилось приспосабливаться не только к городской жизни как таковой, но и к новой форме отношений со сверстниками, во многом отличной от деревенской. Наверное, поэтому мне как-то резко бросились в глаза городские молодежные группировки. Не то чтобы они меня притягивали — меня вполне устраивала чисто студенческая среда, но они мне были очень интересны. Иногда я входила с ними в непосредственный контакт, но больше наблюдала со стороны, иногда даже специально расспрашивала о них своих городских друзей.

     Говорят, эти группировки существуют давно. Однако с конца 80-х годов они стали более заметными. Можно предположить, что тут сказалось совпадение двух обстоятельств. Во-первых, до Улан-Удэ дошла волна «перестройки» и молодежь получила больше свободы, больше возможностей для самовыражения, в том числе на улице, хотя бы потому, что официальные структуры, которые раньше «пасли» молодежь, начали разваливаться. Во-вторых, в экономическом смысле молодые люди тогда еще могли вести относительно беззаботное существование. Пик возникновения неформальных молодежных объединений пришелся, как мне кажется, на 1989—1991 годы. Ну а потом с отпуском цен жизнь сильно изменилась.

     Возможно, я заблуждаюсь, слишком сильно полагаясь на свои субъективные впечатления. Ведь то время, которое я назвала «пиком», совпадает с моментом моей собственной адаптации к городу. Наверное, тогда я все видела и воспринимала чрезмерно обостренно. Впрочем, я сравнивала собственное мнение с впечатлениями друзей и знакомых из числа коренных горожан, и они в основном совпадают.

     Кто в первую очередь привлек мое внимание, так это «султанки». Прежде всего потому, что это были девушки. Кроме того, постоянным местом их сбора была привокзальная площадь и расположенная поблизости танцплощадка, короче, тот район, который я никак не могла миновать в своих довольно частых поездках из деревни в Улан-Удэ и обратно.

     Итак, начнем с «султанок». Это объединение девушек разных национальностей в возрасте 16—19 лет, по большей части приехавших из сел. В уличном потоке «султаночки» выделялись очень четко. Их групповая идентификация достигалась особой манерой одеваться, делать прическу и накладывать макияж.

     «Султаночка» любила носить брюки и пиджак, что свидетельствовало о ее бойком характере, хваткой натуре. Ведь брюки — не просто практичная одежда, главное — они не сковывают движения. «Султанкам» также очень приглянулась юбка-макси. Она стала неотъемлемой частью их гардероба сразу по нескольким причинам. Длинная юбка тоже вещь практичная, так как шьется в основном из прочных тканей темных тонов. Она свидетельствовала о том, что «султанки» идут в ногу с модой и в то же время лишний раз подчеркивала принадлежность к определенной группе. Наконец, юбка давала известный простор уже и для индивидуального самоутверждения в кругу «своих»: чем длиннее была юбка, чем больше тратилось на нее материи, тем роскошнее выглядела «султаночка» в собственных глазах и глазах своих подруг. Наверное, она чувствовала себя в такой юбке барышней, что сказывалось и на походке: бедра маятником покачивались из стороны в сторону, складки юбки колыхались в такт движениям.

     Юбку обычно дополнял объемный свитер. Но для вечера «султаночка» предпочитала «мастерку», то есть верхнюю часть спортивного костюма. При этом молния «мастерки» застегивалась под самый подбородок, а рукава вытягивались так, чтобы, свисая, закрывали кисти рук, и тогда они неожиданным образом начинали напоминать рукава старинного праздничного тюркского или монгольского халата.

     Прически «султанок» были довольно однообразны: днем «каре» из длинных волос, к вечеру же волосы обязательно стягивались в тугой узел или собирались в «конский хвост». Обладательницы коротких стрижек тщательно начесывали челку. Модными считались обесцвеченные волосы. Теперь, что касается макияжа: нижнее веко резко обозначивали контурным карандашом, верхнее расцвечивали яркими тенями, щеки сильно румянили, на губах сверкала перламутровая помада. Одним это шло, других делало смешными, третьих — вульгарными.

     Наконец, «султанки» должны были выделяться — и действительно выделялись — особым стилем поведения. Собравшись вместе, они напоминали стаю галдящих птиц: оживленно болтали, громко смеялись, были подчеркнуто дерзки с окружающими. Большинство «султанок» курили, многие могли выпить. Отхлебнув немного водки «для бодрости», они шли к излюбленным местам сбора, и шлейфом тянувшиеся за ними юбки оставляли чистый след, словно здесь на совесть потрудился дворник. Но назвать их поведение безобидным, увы, нельзя.

     Как «султанки» находили друг друга и что заставляло их сбиваться в «свою» группу? Им было скучно поодиночке, а скука — чуть ли не единственное состояние, по-настоящему невыносимое для молодого человека. Но членство в объединении «султанок» не было длительным и уж тем более постоянным. Это была ярко выраженная возрастная группа, и перевалившие за 19 лет ее покидали. На их место приходили другие. Однако в конце концов такие методы самоутверждения, как избиение или раздевание «не своих» девушек, что, к сожалению, было свойственно «султанкам», ни к чему хорошему не привели. Блюстители порядка приняли меры, тем более, что девичье хулиганство в известном смысле возмутило город, и общественное мнение, поначалу напоминавшее мелкую рябь, затем поднялось настоящей волной, захлестнувшей и «смывшей» группировку. И «султанки» ушли безвозвратно — так же тихо и незаметно, как и мода на макси и макияж в семь цветов радуги.

     В отличие от «султанок» члены остальных молодежных группировок в большинстве своем родились в Улан-Удэ. Поэтому они легко объединялись по месту жительства, в границах территорий, которые числили за собой. Это обстоятельство сказывалось на названиях групп. Вообще все группировки составляют сейчас как бы две большие партии: «чуваков» и «братков». (Раньше еще были «генералы» и «квадраты».) «Чуваки» разделяются на собственно «чуваков» (иначе — «чава»), «хунхузов» (иначе — «цинхай») и «чанкайшистов» (иначе — «чанки» или «чаноки»). Причем, наряду с этими именами могут использоваться уличные (жаргонные) названия — опять-таки по месту жительства. Например, «чанки» — это одновременно и «шанхай», район тонкосуконного комбината, улиц Геологической, Столбовой, Терешковой, Лебедева. По другому принципу именовались «братки» (иначе — «братва»): они представили свою территорию в виде США и соответственно окрестили ее части по названиям штатов — Аляска, Небраска, Вирджиния и т. д.

     Крупные объединения включают более мелкие, которые обычно просто нумеруются в порядке их возникновения. Скажем, в 1992—1993 годах насчитывалось шесть подразделений «хунхузов»: «нулевские» (живут в районе элеватора), «первовские» или «перские» (проспект Победы), «третьевские» и »четвертовские» (улица Шишкова), «пятые» или «пятовские» (47-й квартал) и «седьмые» (в районе ПВЗ — паровозовагонного завода). «Вторые» и «шестые» прекратили существование. Сходным образом, некогда было семь «шанхаев» или подразделений «чанкайшистов»; к лету 1993 года уцелели только «третий» (ул. Терешковой) и «пятый» (19-й квартал) «шанхай» да еще «седьмовские» («чанки», живущие в 7-м квартале).

     Как и «султанки», все эти группировки не имели этнической окраски. Без какой-либо дискриминации в них входили бурятские и русские ребята, то есть в борьбе за городское пространство и влияние на молодежь господствовал интернационализм. Внутри группировок существовала довольно строгая иерархия. Главный — «босс», «шеф» или «начальник», нередко отсидевший срок. Потом шли «старшаки», далее — «середняки» и в самом низу — «шпана» или «мочаки». У каждого слоя были свои права и обязанности. Любой член группировки знал: если соблюдать ее законы и не задевать по собственной инициативе интересы других формирований, ему ничего не грозит. Как говорится, свои не тронут и другим в обиду не дадут. Если же кто-то считал себя обиженным «чужаками» и товарищи по группе думали так же, разгорался конфликт. Тогда уже шли стенка на стенку и в драку бросались с особой яростью. Правда, число сражающихся предварительно оговаривалось. Проигрывали те, кто первыми обращались в бегство.

     Каждая группировка имела свой клич. Например, «братва» пользовалась таким набором: «Ууч!», «Ассо! Асса!», «Шик-шик!». Эти кличи писали на стенах домов (как впрочем, и названия групп), подтверждая тем самым, что владеют данной территорией и следят за «порядком» на ней. Конечно, стремились выделиться и внешним видом. «Братки», например, облачались в «телаги» (телогрейки), мохеровые кепки, штаны-клеш и кроссовки. Хотя, что касается обуви, то, за исключением зимнего времени, «братва» предпочитала обычные домашние тапочки.

     В каждом районе или квартале было свое место тусовок, у каждого объединения — свое собственное. Вечерами там звучали гитары, раздавались песни, громкий смех. Каждый «прикалывался» по-своему, но таким образом, чтобы не противопоставить себя остальным. Случалось, хулиганили от скуки, от безделья. О возможных последствиях старались не думать: обретенному после кружки водки сладкому ожиданию приключений противостоять было невозможно. Иногда бывало в них и еще что-то — тяжеловатое, пугающее, что особенно заметно было во взгляде, бездумном и далеком. Боюсь, что навевал это дым более крепкий, чем табачный.

     Сейчас страсти поутихли, межгрупповых стычек заметно поубавилось. Чаще других напоминает о себе, пожалуй, «братва». Некоторые группы сошли на нет, некоторые «забратились» — влились в ряды «братвы». Для уцелевших объединений наиболее важны две задачи.

     Первая: «общак» — сбор чая и тушёнки для бывших «старшаков», попавших в зону. «Чуваки» проводят его примерно раз в квартал, «братки», с их более криминогенной средой, — до двух раз в месяц. Практически каждый подросток вне зависимости от его желания считается членом объединения, на территории которого он живет, и потому обязан исправно делать взнос. Насколько это соблюдается в действительности, зависит от активности группы, настойчивости ее «начальника». Характерно, однако, что чуть ли не главной причиной еще случающихся разборок оказывается «месть» за попытки собирать «общак» на чужой территории.

     Вторая: у молодежи Улан-Удэ появились заботы более серьезные, чем раздел и поддержание дворовых сфер влияния. Ныне как бывших, так и настоящих «хунхузов» или «чаноков» заботит то же, что и большинство населения — деньги. Это не означает, что на них замыкаются все интересы молодых людей и к тому, как их добыть, сводятся все заботы. Просто деньги — проблема номер один, ставшая таковой в силу всем известных обстоятельств.

     Решают ее по-разному. Студенты подрабатывают в свободное от занятий время — в основном в сфере обслуживания. Значительная часть остальной молодежи преодолевает свои финансовые неурядицы на толкучке. Система известная: купил — перепродал, за счет разницы в цене пополнил свой бюджет. Но подобный мелкий бизнес приносит и мелкие доходы, которых хватает ненадолго. Деньги кончаются — и все возобновляется; иначе говоря, такой «коммерсант» живет текущим днем и относится к рынку лишь как к средству удовлетворения разовых потребительских запросов.

     Иное дело те, кому сопутствовала удача уже на начальной ступени мелкого бизнеса. Эти молодые люди подходят к торговле более серьезно. Они ездят по разным городам СНГ, рассчитывая на приобретение оптовых партий товаров, пользующихся повышенным спросом в Улан-Удэ. Имеющие загранпаспорта отправляются с той же целью в Китай, Монголию, Турцию. Постепенно из числа более удачливых формируется особая категория дельцов — так называемые «крутые». Те пускают в оборот крупные суммы и ориентируются уже не на ширпотреб. Одни из них имеют дело с машинами, лесом, удобрениями, металлом, валютой. Другие открывают кафе, рестораны, магазины, на худой конец, покупают торговые ларьки. Третьи создают малые предприятия, выступают посредниками между иностранными фирмами и местными госорганизациями и т. д.

     Пока в масштабах Улан-Удэ вся эта деятельность дает небольшой эффект: местный рынок товаров и услуг не балует разнообразием. Тем не менее в интересах и устремлениях молодежи рынок уже сейчас занимает очень важное место и не только потому, что там можно «подкормиться». Вполне естественно, что молодежные группировки, как говорится, повернулись к рынку лицом. Многие «старшаки» стали на рынке «кагалами» — наперсточниками и т. п. И по-видимому (утверждать не берусь), группировки каким-то образом участвуют в контроле за распределением торговых «ниш» между своими, то есть местными жителями, и «пришлыми» азербайджанцами, монголами, китайцами. А в целом можно сказать, что рынок побудил молодежь сменить дух «рыцарей» на дух «буржуа»: от громких, но сугубо символических «подвигов» перейти к практической деятельности, открывающей путь в предпринимательство.


Наталья Андреевна Халудорова, выпускница Бурятского государственного педагогического института, преподаватель средней школы с. Торы Тункинского района Республики Бурятии.