ЛИКУЯ И СКОРБЯ: ДВА МИФА О СУДЬБЕ РОССИИ

 

Розалия Черепанова

     Говорят, образы Родины в национальном сознании большинства стран – женские. Даже готовящаяся к войне гитлеровская Германия на патриотических плакатах рисовала не идущую покорять мир «белокурую бестию», а взывающую о защите женщину-мать; тогда как враг (в частности, Советский Союз – Россия) изображался в облике этакого угрюмого мачо – варвара, насильника1, чужого самца в прайде. То есть, даже приняв тезис русской философии о «женской» «бесформенности» России и ее неспособности к самоорганизации, нацистская идеология не смогла справиться с архетипом, вылезающим из самых глубин бессознательного: Родина – женщина / мать, враг – конкурирующая мужская особь. В этих же темных водах бессознательного рождены, по-видимому, и «старушка-Англия», и французская Марианна, и «вечно бабья» душа России, ставшая предметом рефлексии в «Русской идее». Но все это – элементы мужской картины мира, характерных мужских комплексов и рационализаций. Возможно, многие культурные явления приобрели бы новый смысл, если бы мы попытались прочитать в них глубинные, в том числе специфические гендерные идентификации.

     Не случайно же в том жаре, с которым до сих пор российские мужчины спорят о судьбе России, чувствуется что-то личное, какая-то горечь от неисполненных обещаний, тоска по невозможному, любовь, переплавленная ревностью в презрение. Не отсюда ли эта амбивалентность чувств к любимой женщине / матери, которая, в свою очередь, и сама испытывает к своим сынам странные чувства: ликуя и скорбя и обливаясь черной кровью, она, как известно, взирает на них с ненавистью и любовью.

     Ко всем этим крамольно-фрейдистским «женским» размышлениям подтолкнул меня один давний спор, записанный мною по горячим следам лет десять назад. Назовем спорящих просто: философ А. и философ Б. Тема разговора была самая что ни на есть естественная для только что познакомившихся людей, которым нужно занять себя на четверть часа до праздничного ужина: судьба России.

     Спор этот, несмотря на несколько изменившиеся с тех пор внешне- и внутриполитические обстоятельства, я воспроизвожу далее практически без купюр, только для удобства восприятия пылкие речи обоих философов представлены в виде двух монологов. И монологи эти, как мне кажется, выражают не только две наши национальные мифологемы, но и наше общее мифологическое – до сих пор! – восприятие самих себя в истории. Впрочем, мои собственные скромные комментарии я пока придержу.

Монолог философа А.

     Это удивительно, это один из потрясающих парадоксов национальной истории, но как бы ни била нас судьба, в какие бы катаклизмы ни ввергала, мы, обитатели этой загадочной страны, все равно упорно продолжали верить в наше великое всемирное предназначение.

     Не больше и не меньше, как:
Россия, Россия, Россия –
Мессия грядущего дня!

     Наша вера в собственную великую роль для судеб человечества неколебима, не-смотря на печальный исторический опыт. Более того, именно в периоды тяжких испытаний и очевидных неудач отечественная мысль всего активнее продуцировала талантливые мифы о «русской миссии», русском избранничестве и т. п. Зачастую даже, чем болезненнее было наше реальное падение, тем отчаяннее уверяли мы самих себя и весь мир в нашем будущем величии, причем делали это так искренне и убежденно, что практически заставили весь мир нам поверить. И вот уже крупнейшие западные и восточные авторитеты повторяют, как нечто привычное и очевидное, пророчество о непременном, скором и небывалом, расцвете России, о ее великой духовноведущей роли в будущем человечества.

     Однако, объективно глядя на тысячелетнюю эпопею наших мытарств по истории, обозревая сонный традиционализм нашего бытия и сознания, подобные предсказания невольно хочется оборвать чаадаевской фразой о том, что, увы, но в сущности, Россия ничего не дала миру, и существует очень малая вероятность, что уже когда-нибудь даст.

     Конечно, достаточно риторичен сам вопрос, в чем ценность какой-либо цивилизации и как ее можно измерить. Едва ли наследие цивилизации может быть сведено к сооружениям, книгам и открытиям – ибо все это в конечном итоге отражает лишь общий процесс развития человечества.

     Помимо материального аспекта каждая культура содержит аспект идеальный, то есть идеалы, традиции, ценности, которые только и делают ее самобытной, определяют ее самостоятельность, ее неповторимое в мировой истории «лицо». В этом смысле являются самостоятельными «персонажами» Восток, открывший сферу рационально непостигаемой метафизики; Греция, явившая область эстетики, рациональной философии, определившая каноны гармонии; Рим с его законностью и гражданскими добродетелями; Западная Европа, открывшая человека, как микрокосм. Принадлежим ли мы какой-либо из этих культур? Воплощаем ли чьи-нибудь высокие ценности? Предчувствуя, что нет, не принадлежим, не воплощаем, наша национальная гордыня заявляет: «Мы – другие! Мы – особый мир! Востоко-Запад!» Но какие ценности оставим мы после себя? С чего мы вообще взяли, что мы – избранная (богом, провидением, законами исторического материализма) страна, наиболее «духовная» из всех, призванная интегрировать и увенчать достижения других?

     При попытках найти корни и истоки этой национальной гордыни оказывается, что убежденность в нашей исключительности свойственна нам буквально с «рождения». С самого начала Русь заявляет о себе, опоздавшей к европейскому столу, – но тем не менее или именно поэтому – как о земле принципиально более «высокой» и праведной: еще митрополит Иларион сформулировал нашу претензию на монополию в следовании божественной «благодати» (в противоположность Европе, которую ведет «закон»); на заре русской истории Ярослав Мудрый возводит в Киеве Софийский собор как монументальную заявку на перехват от Константинополя Премудрости, Благодати и духовного лидерства. «Комплекс опоздания» подстегивал русскую идею, то есть идею духовного избранничества русского народа, во все ключевые моменты отечественной истории, и тем более – в неудачные. Самые яркие, всем известные примеры в этом ряду: отождествление Москвы с Третьим Римом, основные положения славянофильства, концепция «официальной народности», теория построения социализма (вариант – Царства Божия) в отдельно взятой стране, из более свежих – «Как нам обустроить Россию» Солженицына. Мы последние? – так станем первыми. И чем меньше оснований было видеть это грядущее величие в формах материального преуспевания, тем более вопрос переносился в идеальную плоскость; именно поэтому русская идея содержит не просто ожидание и предсказание величия, но именно величия нравственного, духовного. А разве дух не важнее материи? И даже материалисты большевики в разрушенной материально стране верили: мы выше и сильнее, потому что с нами духовная истина (которая тогда виделась с коммунистическим окрасом).

     Суть всех вариантов русской идеи – и «русского коммунизма», и «великорусской империи», и евразийства – сводится к утверждению: да, сейчас Россия значительно отстает от Европы во внешних проявлениях прогресса, да, наша история напоминает движение по кругу, но зато мы юны, и если нам не принадлежало прошлое, не принадлежит настоящее, то должно принадлежать будущее. Однако хочется возразить: разве тысячелетний период развития не есть достаточный испытательный срок для достижения этого «будущего»? И не слишком ли долго задержались мы во младенчестве?

     Было бы тяжело ответить на этот вопрос так, как это сделал в Первом философическом письме Чаадаев, единственный, может быть, честный голос в истории русской мысли: увы, мы – мертворожденное дитя истории. Понимать, что ты являешься частью неживого организма и при всем твоем личном уме, совести и иных талантах (черт догадал меня родиться в России с умом и талантом! – как восклицал Пушкин) ничего не способен в этом изменить – для этого требуется немалое гражданское мужество. И даже Чаадаев предпочел в конце концов ограничить свои убийственные обличения областью прошлого и настоящего, расчистив таким образом для России путь к светлому будущему.

     Прекрасно сознавая, что чрезмерно длительный сон вызывает сильные сомнения в скором и радостном пробуждении, адепты русской идеи предлагают, кроме слепой веры, и некоторые рациональные аргументы в ее защиту. При этом ключевой, пожалуй, тезис заключается в рассмотрении цивилизаций как рождающихся, расцветающих, стареющих и таким образом сменяющих друг друга организмов. После заката Европы эстафету должен принять Восток, но Восток «облагороженный», христианский (христианство и коммунизм в пространстве русской идеи равно понимаются как общинность), то есть Россия. К этому готовила ее тысячелетняя история. Подобного преобразования бабочки в куколку напряженно ждали в начале ХIХ века, затем на рубеже ХIХ и ХХ веков, ожидают и теперь. Аргумент при этом убийственно «весом»: должны же мы когда-то расцвести! Когда-то же должен начаться наш цивилизационный виток! Да, это вероятно и возможно – так же, как у жителей Чукотки или Новой Гвинеи остается шанс когда-либо возглавить мировой культурный процесс. Но строить серьезные философские и исторические ожидания на основе чистой теории вероятности – довольно неблагодарное занятие.

     Итак, чем реально можем мы подтвердить нашу претензию оставить миру нечто оригинальное и важное? Ведь должны же были хоть какие-то ростки грядущего величия проклюнуться за истекшую тысячу лет?

     Аргумент первый. Взлет русской культуры ХIХ – ХХ веков – вот реальное доказательство и залог огромного духовного потенциала России, ее духовного лидерства.

     Аргумент сильный, но не бесспорный. Означенный «взлет» выглядит чем-то необыкновенным главным образом на фоне общей бесцветности, статичности и эпигонства русской культуры века восемнадцатого. Контраст был слишком разителен и создал иллюзию прорыва к новым рубежам. На самом деле не следует забывать, что ХIХ век был вообще веком подъема западноевропейской культуры. К тому же достаточно известно положение о том, что «умирание» цивилизаций сопровождается культурным «выбросом», взрывом огромной силы и что культура расцветает, как хрупкий цветок на уже слабом, стареющем дереве. «Закат» западноевропейской цивилизации к середине ХIХ века ощущался ее представителями как достаточно реальный, и, видимо, кризис старой модели европейского мира действительно имел место, что проявилось, в частности, в многочисленных революционных брожениях. А поскольку Россия преимущественно лишь отражала европейские ритмы, то общая культурная волна прокатилась и у нас – как прежде всколыхнули нас волны европейского меркантилизма, просвещенного светского государства, национализма и др. При этом в нашем «культурном прорыве» мы повторяли те же идеи, что и Запад (только, по понятным причинам, с бoльшим пафосом): о кризисе отвлеченных рациональных построений, о возвращении к своим национальным истокам... Вот только для Европы обращение к этим идеям означало, что круг замкнулся, змея укусила себя за хвост, тогда как для России они звучали как откровение и обещание. Завершение Европой очередного витка развития мы приняли за собственный старт и тут же принялись выдумывать себе соответствующее прошлое, к которому не стыдно было бы «вернуться»; мы подкрепляли миф подобием науки, используя для этого отдельные, часто второстепенные, факты нашего действительно смутно известного прошлого; призвание варягов2, самодержавие3, удельная система4, крестьянская община, монгольское наследие… – все ложилось в прокрустово ложе национального мифа5.

     Здесь, кстати, уместно сказать о том, что профессиональная историческая наука, появившаяся в России только в начале ХIХ века, никогда не была свободна от идеологических пут, и все наши видные профессиональные историки, от Карамзина до Милюкова, были в той или иной степени политизированы, не говоря уже про советскую историческую науку, прямо поставленную на службу идеологии. В результате мы просто элементарно не знаем своей объективной истории, мы знаем только варианты русской идеи, подкрепленные отдельными фактами.

     Мы всегда были только чутким ухом, отзывчивым эхом на веяния времени – не это ли Достоевский именовал нашим талантом «всечеловечности»? По сути дела единственная действительно русская идея (да и то...но не будем, впрочем, и без того обострять сюжет) – это идея о нашем собственном, не внешнем и вопреки всему, величии.

     Есть еще один поворот вопроса о «русских гениях», русском искусстве. Самые талантливые произведения отечественного искусства носили, как правило, разрушительно-обличительный характер, а не созидательный. Большинство из наших гениев – литераторов, философов – были разрушителями. Они разрушали христианство язычеством или социализмом, любовь к родине и семье подменяли любовью к идее, делали героями проституток и убийц, вымывали пьедестал уважения из-под подлинных национальных героев, а также из-под самой власти и национальных ценностей. Гоголь своим смехом, Лермонтов своей злобой, Толстой – псевдохристианством, Щедрин – сарказмом, Чехов – тоской, а также Достоевский, Блок и многие, многие другие – все они разрушали, а не созидали. Единицы из деятелей русской культуры были не только разрушителями, но и созидателями; ну вот, навскидку из фигур первой величины, пожалуй, Пушкин. Да и то есть основания предполагать, что позднего Пушкина, созидателя, ни современники, ни потомки бы не приняли. А вот миф о Пушкине – авторе «Гавриилиады» был всем удобен, прожил долго и еще проживет много лет. Не поняло общество и Гоголя, когда тот, ужаснувшись, что смехом своим разрушает, попытался писать, созидая… Правда, получилось бездарно; как художник, он сам этого пережить не смог, отчего и уморил себя голодом и горем… Разрушительный характер носили и диссидентская культура, и пресловутая «духовная» авторская песня, и самиздат. Чем больше деспотических запретов вводило государство, тем талантливее взлетала национальная культура. Когда же запреты исчезли, вдруг исчезли и все наши таланты, оказались бездарными и литература, и кинематограф. А просто больше нечего разрушать, теперь надо строить. Но строить получается плохо; и вот уже по прошествии некоторого времени рождаются новые звезды, идущие все дальше и дальше по тропе разрушения, топчущиеся, раздавливая их, на остатках наших ценностях и табу. Популярность исполнителей блатных песен и фигур типа Жванецкого и Задорнова – из одного ряда: мы наслаждаемся тем, как смело они бьют и разрушают!

     Русское искусство приложило немало усилий к тому, чтобы мы сейчас оказались там, где мы есть. Мы презирали Штольца, уважали Обломова и восхищались Базаровым – мы заслужили то, что получили.

     Аргумент второй. Мы совсем не были так уж бесплодны и бездарны в истории: существовала национальная наука, в наших технических открытиях и изобретениях мы от Европы ничуть не отставали.

     Да, не отставали. Но и не опережали в глобальном смысле, шли нога в ногу с Европой. Россия вообще во многих вещах развивалась как реакция на Европу, ответ на ее вызов. К тому же все важнейшие отечественные открытия, как правило, сопровождались параллельными, сделанными на Западе. В этом опять-таки иллюстрация нашей «отзывчивости» на пульсацию чужого развития, не доказательство, а опровержение нашей самостоятельности. Кроме того, заслуги отдельных умных людей не следует приписывать всей цивилизации, которая все равно в большинстве своем их не оценила. А ведь облик цивилизации определяется именно ее выбором или невыбором, тем, что она ценит или не ценит.

     Аргумент третий. Мы впитывали Восток и Запад, объединяли и примиряли их; в этом и заключается наше предназначение.

     Это так, но, кажется, еще Бердяев заметил, что как из Запада, так и из Востока мы умудрялись вбирать в себя, увы, лишь дурное; положительные ростки у нас решительно не прививались. Едва ли великое предназначение может заключаться в объединении недостатков Запада с пороками Востока. Или тот великий урок, который, согласно Чаадаеву, мы в себе несем миру, есть лишь урок о том, как не надо жить?

     Аргумент четвертый. Русский человек более мягок и духовен, чем западный. Увы, данный аргумент являет собой скорее благопожелание и остается чисто умозрительным. Это мы-то – «мягкая», милосердная нация, мы, проведшие весь ХХ век в братоубийственных войнах, никогда не дорожившие ценностью человеческой жизни? А что до пресловутых рассуждений о пролитой «слезинке ребенке», как неприемлемой цене для мировой гармонии, так ведь, как заметил тот же Достоевский, все деспоты склонны к сентиментальности; и Аракчеев, бывало, плакал от умиления, слушая пение соловьев.

     Аргумент пятый. Русская история не знала западного ожесточения, разделения и борьбы классов, религиозного раскола.

     Мне приходилось встречать людей с профессиональным историческим образованием, активно поддерживавших названный аргумент. Что, однако, лишний раз подтверждает, насколько мало связаны наши идеологические привязанности с реальным положением вещей и нашей осведомленностью об этом.

     Аргумент шестой. Россия – необыкновенно религиозная и богобоязненная страна, до 1917 года бывшая оплотом веры, смирения и других христианских ценностей. Но такой ли на деле была страна, растворившая христианство в язычестве, затем в цезарепапизме, населенная народом с неуправляемыми страстями, в котором внутренняя дисциплина духа встречалась скорее как исключение, как редкость, а не как правило?

Грешить бесстыдно, беспробудно,
Счет потерять ночам и дням,
И с головой, от хмеля трудной,
Пройти сторонкой в божий храм...

     Это ли сознание христианина? А что до почитания, послушания и преданности, то мы послушны и верны более не религии, не ее специфическим ценностям, а деспоту в виде лица, Бога или государства, да и то до поры до времени, как и полагается рабам.

     Аргумент седьмой. Все потрясения, обрушившиеся на Россию, призваны очистить ее светлые начала от приобретенного за тысячу лет греха и вернуть к пониманию своего великого духовного предназначения.

     Хорошо бы… Но, к сожалению, во всех гражданских катаклизмах выживают далеко не самые лучшие, не самые духовные; напротив, как правило, самые бездуховные и потому слабоуязвимые и выживают. Да и сколько же можно терзаться в этих катаклизмах для достижения вожделенного массового катарсиса?

     Аргумент восьмой. Текущие события современности со всей очевидностью подтверждают, что Запад гибнет: он исчерпал потенции своего развития, феномен массовой культуры зримо иллюстрирует его деградацию и потерю ценностей.

     Ну, во-первых, не следует путать культуру масс с культурными ценностями цивилизации, которые изнутри согревают ее и пронизывают своим отблеском, и носителем которых всегда является особая элита. Во-вторых, реально на Западе сосуществует букет субкультур самых разных оттенков, от патриархально-мещанских до эпатажных. Боевики, пересыпанные примитивными ругательствами, отнюдь не являются плодами самой распространенной или тем более общепринятой на Западе субкультуры. (То, что из всего культурного многообразия Запада эти боевики нам более всего и известны, показывает скорее наш собственный уровень. Мы сейчас переживаем такой бум порно-желтой культуры, какой Западу и не снился, – там всегда были на этот счет какие-то ограничения.) В-третьих, Запад сам любит периодически пускать слух о своем загнивании; видимо, это его ощущение «загнивания» – лишь свойственный западному миру критицизм, главный двигатель европейского развития. Кризисы роста западной цивилизации действительно повторяются время от времени, но возможности Запада далеко не исчерпаны: он продолжает эволюционировать, он меняется на глазах, он пластичен и ищет новые формы. «Старушку Европу» хоронили столько раз! Тем не менее она, с ее приспособляемостью, еще всех нас переживет. А «старушкой» кажется лишь потому, что умеет сохранять некие важные системообразующие, цивилизационные ценности и их «стражей» – ту самую «высокую культуру» и ту самую элиту, которых мы предпочитаем у них не замечать.

     Пора взглянуть правде в глаза. Пора признать, что предчувствуемый на протяжении невесть сколького времени «всемирный расцвет» России так и не наступил, и, судя по современному состоянию страны, уже вряд ли когда-нибудь наступит, – если только, конечно, мы опять не намерены поступаться объективными законами развития, веря, что мы их минуем и пойдем своим путем, ибо это «их» ведут Разум и Необходимость, а нас ведет Благодать. Но если мы опять примем за идеологию ожидание Чуда, это действительно будет означать, что мы ничему не научились в истории. Только если прежде наши потуги на всемирное величие были трагедией нации, то теперь они все больше выглядят как унизительный фарс.

     Таким образом, вся русская идея, вся «история русской мысли» есть история утешительного самообмана, компенсирующих ожиданий, записок о том, чего нет. Обманывались не только мыслители – обманывалось государство, вырабатывая идеологии нашей национальной исключительности. Мы жили, так сказать, в иллюзорном царстве, в царстве придуманной утопии, наш национальный миф мы сделали нашей действительностью.

     Обнаружив свою «отсталость» от Европы в формах материального прогресса, Русь по широте души (или по лености и гордыне?) не пожелала довольствоваться малым, прилежно трудиться на пути к большому; идеология «малых дел» 6 вообще всегда плохо принималась в России; да и разве не обещано: кто был ничем, тот станет всем, последние станут первыми? Так мы тысячу лет и надеялись на чудо, на русский авось. При отсутствии иных ярких цивилизационных особенностей за таковую была принята интернациональная христианская идея, понятая как общинность бытия и сознания; и этот симбиоз интернационального в функции национального и породил образ «народа-богоносца». Здесь противоречие было изначально; оттого-то русская идея и балансирует постоянно между «всечеловечностью» и шовинизмом.

     В ХIХ – ХХ веках некоторые умные люди в правительстве попытались постепенно перевести Россию на европейские ценности; другие умные люди уверяли, что время для таких перемен выбрано крайне неудачно; а третьи умники вообще утверждали, что не следует разрушать даже глиняные ноги, то бишь ценности, если на них пока еще стоит колосс. Что, однако, получилось в результате, всем известно.

     В настоящий момент мы – коррумпированная, стремительно деградирующая в экономическом, генетическом, культурном плане страна. Едва ли подобный вывод допускает дальнейшее существование так называемой русской идеи. Нынешние деградация и развал – закономерный финал общей катастрофы русской цивилизации. Подкошенная внутренними и внешними причинами, Россия как этнокультурная общность рухнула. Первая мировая война застала ее в момент наибольшей цивилизационной уязвимости – в момент модернизации системообразующих ценностей. На какое-то время смертельно раненная цивилизация поднялась и, стиснув зубы, залатав дыры в ценностях, упростив их, сделала последний рывок, отсрочив свою агонию на несколько десятилетий. Но раны неизбежно открылись по швам. Не следует этому удивляться и пытаться найти виноватых. Мир продолжает идти вперед – но без нас; и необходимо смириться с тем, что гибель цивилизации нормальна, закономерна и естественна для истории. Погибли же Вавилон или Ассирия! Однако, когда погибает цивилизация, жители ее не исчезают, а продолжают какое-то время существовать вне культурного времени и пространства, пока рано или поздно не ассимилируются другими культурами. При отсутствии явного военного завоевания растворение старого в новом происходит не организованно и сознательно, а стихийно и неосознанно. Этот процесс мы и наблюдаем сегодня в виде «утечки мозгов» и «утечки невест». Кстати, один из ярчайших признаков умирания народа – деградация его мужского населения, что, естественно, облегчает ассимиляцию через женщин, которые генетически несут лучшие качества умершей культуры. Действительно, русские женщины на протяжение ХХ столетия завоевали себе в мире репутацию сильных, работящих, умных, душевно отзывчивых, неприхотливых, преданных... – короче, сохранили именно те лучшие ценности, которые, если все-таки верить отечественным историкам, были цивилизационно свойственны России. Таков закон выживания: при гибели рода женские особи, сливаясь с победителями, спасают от окончательного уничтожения опыт и лучшие качества побежденных. Так и исчезнувшая цивилизация продолжает жить пассивно, подспудно. Куда, в самом деле, подевались шумеры, скифы, аланы, гунны, хазары, печенеги?.. Да никуда не подевались, они живут в нас, текут в нашей крови, мы до сих пор пользуемся некоторыми их знаниями, опытом, генетическим материалом. Так и в будущем человечестве сохранится капля умершей России.

     Да, настала наша очередь умереть и возродиться скрыто через столетия в чьей-то крови. Заметим, что этот процесс «вливания крови» и переливания культуры идет на протяжении всего ХХ века. Россия уже около ста лет реально перетекает в Европу, Америку, Австралию, Азию; а то, что остается здесь, – уже не Россия. Возможно, здесь складывается какая-то новая общность, мучительно ищущая сейчас свою самоидентификацию с Западом или с Востоком.

     Итак, скажем же честно, печально и благодарно: ПРОЩАЙ, РОССИЯ!

     А мы здесь проводим тебя достойно, не будем пытаться искусственно оживить тебя – это все равно будешь не ты, а какой-то ужасающий зомби... Скорее всего, мы примем новые ценности, которые позволят нам жить скромно и по средствам. В нас уже не будет твоего размаха, твоей шири, твоей безбрежной мечты сделать всех счастливыми. Мы будем изучать тебя по книгам, читать твою литературу, слушать твою музыку и какое-то время говорить языком, похожим на твой…

Монолог философа Б.

     Уважаемый собеседник здесь вроде бы долго ругал русскую идею, а ведь, на мой взгляд, он нам именно ее и доказывал. Получилось в итоге, что Россия – пусть умерший, но все же особый мир... Пусть подспудно, но все-таки же во всечеловечество перетекший...

     Так называемая русская идея, изначала созданная для позитивных целей, оказалась на деле необычайно деструктивной и вредоносной: призванная мобилизовать население на слаженное выполнение национальных задач, она на деле закрепила в национальном сознании не только общую психологию «жизни в катастрофе» («не созданы мы для легких путей», «хотели как лучше, получилось как всегда»), но и четыре представления – столь же устойчивых и распространенных, сколь обманчивых и вредных.

     Представление первое. Россия – не Европа. Вариант: мы катастрофически отстали от Европы в главном проявлении прогресса – в отношении к человеческой личности.

     В этом представлении заложены, в свою очередь, два опасных мифа. Во-первых, вообще говоря, Европы-то как таковой как раз и нет, а есть содружество микромиров на общей правовой и экономической основе. Европа – это лоскутное одеяло... И кто мешает нам стать одним из лоскутков? Ну да, мы исторически несколько отстали... но, если честно, не так уж и сильно. Если не лениться, а постараться нагнать, как это сделали некото-рые страны Азии, например... Ну, а если нам просто лень, так признаем это честно, не выдумывая высоких материй. А во-вторых, западная цивилизация – как в прошлом, так и в настоящем, как в теории, так и на практике – совсем не так бережна к отдельному человеку, как мы об этом привыкли думать. Высокий замысел правового государства или свободной личности лишь освещает сверху эту цивилизацию; сама же она достаточно мудра, чтобы разделять, видя их взаимосвязь, физическое и метафизическое, бытие и идеал. Сегодняшняя западная цивилизация не менее тоталитарна, чем пресловутая советская система: шпиономания, коррупция, милитаризм, идеологическая цензура, сверхбюрократизация, выражающая претензии государства на всеобщий контроль, в том числе в экономике и социальной сфере, бесправие маленького человека перед монополиями, диктат массового искусства… Уже к концу эпохи «холодной войны» эти и подобные им вещи делали две сверхдержавы похожими друг на друга, как близнецы. Запад нуждался в Советском Союзе не менее, чем Советский Союз нуждался в западной угрозе. Поэтому Запад сейчас не менее нас растерян и вынужден пересматривать некоторые свои основы. Поверьте: западная демократия не менее тоталитарна, чем бывшая советская, она не в меньшей степени способна и склонна порождать в определенных обстоятельствах фашиствующие режимы. Что поделать: ХХ век был веком масс и псевдодемократии, за ширмой которой правит циничное меньшинство. Выходит, таким образом, что мы с нашим Сталиным и т.п. опять-таки демонстрируем не собственную отсталость от Европы, а синхронность, одностадийность нашего с ней движения.

     Представление второе. Наше правительство все делает не так, оно делает ошибку за ошибкой и ведет нас по принципиально неверному пути; у нас были тупые и трусливые монархи, самодурные генсеки.

     Представление третье. Российская цивилизация погибла в 1917 году, а советский период является лишь периодом агонии – или же начинает совершенно новую цивилизационную общность.

     Представление четвертое. Дела в России идут все хуже и хуже, мы уверенно катимся в бездну...

     Еще Пушкин как-то заметил, что единственным европейцем в России является правительство. Глубины этой мысли мы часто не постигаем. Например, считается почему-то, что после Петра Первого все наши правители за исключением Екатерины Великой были какими-то полудурками. Но вспомним и примем во внимание, что иногда наши монархи сами распускали друг о друге подобные слухи – как та же Екатерина, например, поступила в отношении своего свергнутого мужа Петра Третьего. Этот «пьяница и самодур» – воспоминания, рисующие его именно таким, мемуаристы оставили нам, конечно, совершенно бескорыстно, совсем не думая о возможной благодарности императрицы, – успел, демонстрируя «западную» работоспособность, за неполный год своего царствования издать немалое количество указов, многие из которых впоследствии его мятежная супруга, взойдя на трон, подтвердила; «малообразованный невежа» имел богатую библиотеку на нескольких языках, большинство книг которой хранят его собственноручные пометы; «палочная дисциплина» была попыткой навести порядок в распустившей за время женского правления гвардии и так далее. Реакционный Александр Первый разрабатывал до последних лет царствования проекты русской конституции; реакционнейший Николай Первый упорядочил законодательство и приучил русскую бюрократию к самой идее о необходимости и неизбежности крестьянской реформы; а его тезка и правнук учредил Думу, либеральные законы о печати и многопартийности... К чему я это говорю? Да к тому, что правительства наши, при разных личных достоинствах правителей, не тормозили, а скорее опережали реальное развитие общества. Какие бы планы всеобщего начального образования еще в начале XX века ни вынашивала Третья Дума, а крестьяне учиться грамоте (даже для того, чтоб почитать специализированный агрономический журнальчик) в массе своей не хотели, в науку не верили, из общины выходили неохотно. Практически все, даже сами по себе очень осторожные, модернизационные реформы были провалены глобальным сопротивлением общества (Говорят, у нас правительство самодержавно! – восклицал кто-то из западников ХIХ столетия. – Да у нас общество самодержавно, вот что никуда не годится!), и бороться с этой косностью мирно сил у правительства не хватало. Огромный взрыв реакции в 1917 году показал, насколько общество не готово было к либеральным мерам. Ну что ж! Новое, большевистское, правительство пошло другим путем. Худо ли бедно и какими уж там путями, а страна была усажена за парты, знание получило ценность; старые кровнородственные общинные связи разбили и заменили неким подобием связей экономических, колхозами, что было по тому времени огромным шагом вперед; создана была отвечающая потребностям времени технологическая база; наконец, была сокращена, в том числе и путем репрессий, гибельная для страны пропасть между народом и национальной элитой – пропасть, об опасности которой так долго предупреждали славянофилы. Новая Россия более жесткими методами, но и более успешно решила те задачи, которые не смогла решить старая.

     В частности, старая Россия принимала в качестве лидера только типаж Деспота, Царя-батюшки. Николай Второй потерял власть в значительной степени потому, что не соответствовал этому архетипу. Вот Сталин гораздо более соответствовал. Установив небывалую даже для русского монарха власть, он мог уже позволить себе иногда быть показно уступчивым, внешне демократичным, и подобными жестами он не столько давал выход своему цинизму, сколько на деле подготавливал народное сознание к восприятию нового типа лидера. Опыт Хрущева показал, как долго не готов был народ принимать этот, более демократичный, тип. Зато Горбачева уже встретили на «ура» - потому что советское правительство объективно продолжало выполнять основную задачу всех правительств русской цивилизации: мобилизовывать страну на решение национальных задач, постепенно эмансипировать личность (да-да, именно так!), готовить народ к восприятию европейских ценностей. Хрущев засеял в массовом сознании семена плюралистического видения мира. Брежневская эпоха подняла уровень жизни, всегда неизмеримо нижайший в России по сравнению с европейским, на относительно соизмеримый уровень: квартира, машина, дачный участок, отпуск на юге, бесплатное – и довольно качественное – обучение и медобслуживание. Кроме того, «теневая экономика» брежневской эпохи на самом деле означала естественно-стихийное вызревание рыночных отношений и соответствующей им психологии; а пресловутые «падение веры» и «двойная мораль» знаменовали начавшуюся плавную смену ценностей с общинно-обезличенных на западно-индивидуалистические. Горбачев, правда, то ли переоценил, то ли недооценил глубину этого процесса; но так или иначе, объективным результатом его действий явилась попытка открыто признать, легализовать новые ценности, что и привело к явному конфликту в обществе. Зато горбачевское время открыло массам идеологический плюрализм, а ельцинское попыталось организовать в систему азы политической и экономической свободы. И это много!!! Это здорово! Дорогие соотечественники, поверьте: Запад добывал свой сегодняшний уровень в таких же тяжелых битвах с коррупцией, олигархией и организованной преступностью! На улицах тоже стреляли! Были революции, представьте! И государственные перевороты! А что вы хотели? Чуда? Всего и сразу? Но за все назначена своя цена, и только выстраданные завоевания долговечны. Мы с некоторым, все более сокращающимся, опозданием повторяем тот же путь, который прошла Европа, но в собственном специфической варианте – как, впрочем, и любая европейская страна. Нет и не может быть «правильной» матрицы развития – есть лишь заданное направление, проявляющееся в бесконечном разнообразии вариантов. И наш вариант столь же «нормален», как австрийский, австралийский, швейцарский, шведский... Давно ли приняла «классические» западные ценности Испания? А Сицилия?.. Вам иногда кажется, что хуже нашего нынешнего положения быть уже ничего не может, что мы гибнем? Успокойтесь, Западу – вообще и каждой его стране в частности – так тоже иногда казалось. Там тоже были: чудовищная безработица, нарушения прав человека, наглые монополисты, коррупция во власти, беспредел в регионах, бомжи и несчастные старики – да что вы, в самом деле, забыли советскую пропаганду?

     Пора уже нам перестать беспокоиться и начать жить. России, русской культуре нужен хороший психоаналитик, который бы убедил ее в том, что она – не неудачник. Пока мы считаем себя неудачливой нацией, мы будем мечтать о всечеловеческом величии и вновь и вновь обжигаться на этой «мечте». Откуда в нас этот комплекс неполноценности? Это навязчивое самоковыряние, эти комплексы зажимаемой и вытесняемой сексуальности, прорывающейся в диких загулах, бунтах и нигилизме?

     Да, я знаю, что вы скажете: лишившись всего этого, мы перестанем быть Россией. Я лично знаком также с большим количеством людей, которые чувствуют себя счастливыми только тогда, когда страдают, активно переживают несчастье. Есть жены, любящие извергов-мужей; есть алкоголики, наслаждающиеся своим унижением, и так далее. Но в таком случае давайте принимать некоторую долю национального мазохизма нормально; давайте скажем себе: Мы счастливы именно так – с извергом мужем и неудачником сыном, с коррумпированным правительством, которое можно взахлеб ругать в переполненных трамваях, ощущая при этом пьянящее чувство единения и теплый локоть товарища; и иначе мы счастливы быть не сможем.

     И давайте уже действительно быть счастливы в этом раскоряченном состоянии. Потому что все немазохисты давно уже уехали отсюда...

Мой скромный комментарий

     Один мой знакомый, прочитавший эти два монолога, сказал мне, как полной идиотке: «Да это же просто вечный спор славянофильства и западничества: еще одна апория Зенона, вечный двигатель, и проблема, что первично – курица или яйцо». Пристыженная, я еще раз перечитала монологи и, убейте меня, не поняла: где же тут славянофильство, а где западничество?.. Монологи поразили меня своим абсолютным отзеркаливанием: за упо кой – за здравие, за здравие – за упокой. Круг замкнулся. Ну и где тут что? Где больше любви к России, боли за нее? Кто сильнее ее бьет? Кто, например, из спорящих западник: тот, кто утверждает, что убогий Русский мир погиб, или тот, кто заявляет, что мы всегда были столь же Европой, сколь, например, Швеция? Или и то и другое вообще называется славянофильством? А может, наличие славянофильства и западничества – еще один национальный миф? Нет никакого славянофильства, нет и западничества, а есть русская идея – как то заколдованное место Гоголя, попав куда, люди, утверждая одно и то же, разом перестают понимать друг друга. И как оттуда выйти, непонятно. А может быть, и я уже там, в этой бездонной пропасти русской идеи, где немало душ сгинуло? Может, мы все живем в этом мифическом тумане, как ежики? И оттуда по-своему, туманно, видим, например, Европу – то как страшилище, то как землю обетованную, тогда как никакой Европы вовсе, может, и нет? И года у нас не было, месяца не было, а было черт знает что, 32-е мартобря – вот наше историческое пространство и время…

     Собственно, определенная доля мифа присутствует во всяком национальном сознании, но только мы сделали исключительно мифологическое сознание полноценно национальным. Вот и спросите себя: бытие определяет сознание, или сознание – бытие?.. Россия – Сфинкс, Россия – миф. Прежде всего для нас самих.


Розалия Семеновна Черепанова, старший преподаватель кафедры истории России Южно-Уральского государственного университета, Челябинск

1 Этому наблюдению автор обязан участникам международной конференции «“Отец Рейн и матушка-Волга…” Локальные, национальные и гендерные аспекты дискурса об идентичности в Германии и России», проходившей во Фрайбурге (Германия) 28 – 30 июля 2002 года.

2 Первый «исторический» спор норманистов с антинорманистами – это, по существу, спор совершенно идеологический.

3 От ее оценки зависел вывод о том, развивается ли Россия в русле общеевропейских процессов.

4 Например, А.И. Тургенев, А.Ф. Воейков и Н.И. Греч на волне патриотических чувств 1812 года «выдумывали» и печатали в респектабельном «Сыне Отечества» рассказы о крестьянине, отрубившем себе руку, на которой французы поставили клеймо («русский Сцевола») или о старостихе Василисе, бравшей французов в плен. См.: Ильин-Томич А. Кто придумал русского Сцеволу? // Родина, 1992. № 6/7

5 Гоголь и Хомяков формулировали эту программу так: просто живи и мысли на том месте, на которое поставила тебя судьба.